Михаил Елфимов

Я слышал, люди ходят на выборы. Наверное, им от этого легче? лучше? живётся? спится? пьётся? Я не пошёл. Слишком беспомощно выглядят притязания на власть этих людей, ведь никто из них не в состоянии даже внятно объяснить, почему собственно надо выбирать именно этих. Вся эта их агитация… Сужу по наружке и рекламе в метро — там сражения кого-то и кепки и услужливо подрисованный нужный крестик на нужном месте. Как-то неубедительно.
Недавно я заболел и начал думать. Это связано, ведь пока я не заболел (официально, с гриппом, температурой и тёплым одеялом), у меня критически не хватало времени. Утром я просыпался и шёл на работу, где я работал. Не то чтобы совсем бездумно, не хочу сказать что на работе не надо думать, отчего же, думать надо, но не надо размышлять. Размышление — тот самый, наиболее продуктивный процесс, снимающий накипь с закручивающейся повседневности, с засасывающего быта. Утром — на работу, вечером — к девушке, потом вставляшь ключ в свою дверь и бухаешься на ложе в забытьи. По выходным — магазины, рынки, покупки, автобусы, электрички, метро и увесистые сумки и шуршащие пакеты. По праздникам — наструганный оливье, откупоренные прозрачные снадобья от всего и ненужные родственники.
И вдруг всё это обрывается. И потолок становится на какое-то время главным развлечением. Картины надо вешать не на стены, а на потолок: в предвкушении, на чёрный день, на тот самый случай, когда всё остальное вдруг обламывается и человек оказывается неспособен. Рано или поздно это наступит — и потолок займёт надлежащее место.
Я начинаю думать, и постепенно возвращается на старое место ненависть. Мне действительно нельзя жить в большом городе, а впрочем, и вообще в городе. Мне надо жить одному, вдали, предварительно овладев какой-нибудь подходящей для этого профессией. Когда размышления возвращаются, вместе с ними приходит твёрдое отвращение к тем, кто не размышляет, кто как я-вчера, и я-завтра, бездумно едет со мной в одном вагоне утром туда, а вечером обратно, а по пути толкает и обходит справа и слева, подрезая на эскалаторе.
Да, метро — это новая рабочая колея, со своими сюрпризами: стоишь на краю и смотришь на вчерашнюю стенку, которая один в один как завтрашняя и на стенке вагона кажется остался вчерашний твой же отпечаток ладони, подыши на него, ему это нравится. Безучастно качаешься на краю платформы, далеко за линией, и снова картина «прибытие поезда», и вдруг воздух разрывается пронзительным криком предупреждения — кто-то зашёл слишком далеко за край платформы, наверное это забредшая погреться собака.
Некие подводные люди, устремляющиеся косяками в одних и тех же направлениях, хватающие воду круглыми губами, на которых само собой складывается протяжный крик «вау», или «о-лайт», или что там ещё у них, а когда выбрасывает на поверхность, то оказывается что здесь нельзя дышать, отупляющая ежедневная смесь закончилась, здесь воздух чист. Это убийственно, вот и я купил ноутбук чтобы слушать музыку и смотреть кино и читать книги, новые и новые порции поддерживающего пережёванного восприятия, позволяющего не думать и дальше. Куда бы пойти, что бы почитать, где бы посмотреть, как бы поесть.
«Они уходят на войну и их оттуда уже не вернуть», — сказал человек о программерах, они ушли в виртуальное подпространство захватывающей игры, мира на песке, это глубоководные рыбы, некоторые начинают хватать губами воздух уже на мелководье, и погружаются обратно.

Вчера я почитал LiveJournal не там, где читал его до этого (а может и там, но другим, новым взглядом) и потерял веру в Бобруйск. Вот на этой странице отчётливо видно, что люди, находящиеся по разные стороны Бобруйска, в общем и целом, одинаково отвратительны.

Челюсти на полочке, а качество в пятёрочке.

Отвратительный вкус и защита от кариеса.